Неточные совпадения
— Она?.. — отвечал он,
подняв глаза
к небу и самодовольно улыбнувшись, — мне жаль тебя, Печорин!..
Подняли ее ангелы под руки и понесли
к небесам.
— Жизнь — долг, обязанность, следовательно, любовь — тоже долг: мне как будто Бог послал ее, — досказала она,
подняв глаза
к небу, — и велел любить.
В дальнем углу залы, почти спрятавшись за отворенной дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная седая старушка. Соединив руки и
подняв глаза
к небу, она не плакала, но молилась. Душа ее стремилась
к богу, она просила его соединить ее с тою, кого она любила больше всего на свете, и твердо надеялась, что это будет скоро.
— Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили — стыдиться того, что есть высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится. И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и любовь, — сказала она и,
подняв глаза
к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.
Он приподнялся и хотел возвратиться домой; но размягченное сердце не могло успокоиться в его груди, и он стал медленно ходить по саду, то задумчиво глядя себе под ноги, то
поднимая глаза
к небу, где уже роились и перемигивались звезды.
Николай Петрович объяснил ему в коротких словах свое душевное состояние и удалился. Павел Петрович дошел до конца сада, и тоже задумался, и тоже
поднял глаза
к небу. Но в его прекрасных темных глазах не отразилось ничего, кроме света звезд. Он не был рожден романтиком, и не умела мечтать его щегольски-сухая и страстная, на французский лад мизантропическая [Мизантропический — нелюдимый, человеконенавистнический.] душа…
Он выставил свое свежее личико из-под рогожи, оперся на кулачок и медленно
поднял кверху свои большие тихие глаза. Глаза всех мальчиков поднялись
к небу и не скоро опустились.
— Живу, как изволите видеть. Здесь житье хорошее, народ здесь радушный. Здесь я успокоился. И он вздохнул и
поднял глаза
к небу.
Рассказчик опустил голову и
поднял руки
к небу.
Самгин подвинулся
к решетке сада как раз в тот момент, когда солнце, выскользнув из облаков, осветило на паперти собора фиолетовую фигуру протоиерея Славороссова и золотой крест на его широкой груди. Славороссов стоял,
подняв левую руку в
небо и простирая правую над толпой благословляющим жестом. Вокруг и ниже его копошились люди, размахивая трехцветными флагами, поблескивая окладами икон, обнажив лохматые и лысые головы. На минуту стало тихо, и зычный голос сказал, как в рупор...
Но словам этим не поверили и решили: сечь аманатов до тех пор, пока не укажут, где слобода. Но странное дело! Чем больше секли, тем слабее становилась уверенность отыскать желанную слободу! Это было до того неожиданно, что Бородавкин растерзал на себе мундир и,
подняв правую руку
к небесам, погрозил пальцем и сказал...
Она
поднимала глаза
к небу, полные слез, говоря о посещениях их общей матери (императрицы Марии Федоровны), была влюблена в императора Александра и, помнится, носила медальон или перстень с отрывком из письма императрицы Елизаветы: «Il a repris son sourire de bienveillanse!».
Лихонин поспешно поднялся, плеснул себе на лицо несколько пригоршней воды и вытерся старой салфеткой. Потом он
поднял шторы и распахнул обе ставни. Золотой солнечный свет, лазоревое
небо, грохот города, зелень густых лип и каштанов, звонки конок, сухой запах горячей пыльной улицы — все это сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку. Лихонин подошел
к Любке и дружелюбно потрепал ее по плечу.
Вынула знахарка косарь из пестера и, обратясь на рдеющий зарею восток, велела Тане стать рядом с собою… Положила не взошедшему еще солнцу три поклона великие да четыре поклона малые и стала одну за другой молитвы читать… Слушает Таня — молитвы все знакомые, церковные: «Достойно», «Верую», «Богородица», «Помилуй мя, Боже». А прочитав те молитвы,
подняла знахарка глаза
к небу и вполголоса особым напевом стала иную молитву творить… Такой молитвы Таня не слыхивала. То была «вещба» — тайное, крепкое слово.
— Дивен Бог во святых его, —
подняв глаза
к небу, с умилением проговорил Василий Борисыч. Поклонясь Иосифу, он промолвил: — Благодарен остаюсь на добром поученье.
Глядя кругом, слушая, вспоминая, я вдруг почувствовал тайное беспокойство на сердце…
поднял глаза
к небу — но и в
небе не было покоя: испещренное звездами, оно все шевелилось, двигалось, содрогалось; я склонился
к реке… но и там, и в этой темной, холодной глубине, тоже колыхались, дрожали звезды; тревожное оживление мне чудилось повсюду — и тревога росла во мне самом.
Тотчас же трава и прошлогодний бурьян
подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась
к небу и затуманила солнце.
Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его,
подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что
небо было близко
к нему, а земля далеко.
Я ходил взад и вперед по улице, порой останавливаясь и
подняв глаза кверху, молился, стараясь горячим сознанием «личного обращения»
к богу пробить мутный полог оттепельного зимнего
неба.
Он сказал, что деньги утащил сегодня у матери из шкатулки, подделав ключ, потому что деньги от отца все его, по закону, и что она не смеет не давать, а что вчера
к нему приходил аббат Риго увещевать — вошел, стал над ним и стал хныкать, изображать ужас и
поднимать руки
к небу, «а я вынул нож и сказал, что я его зарежу» (он выговаривал: загхэжу).
Слышал, как плакал отец и утешал отчаявшуюся мать, как горячо она молилась,
подняв руки
к небу.
Здесь все тоже слушают другую старушенцию, а старушенция рассказывает: «Мать хоть и приспит дитя, а все-таки душеньку его не приспит, и душа его жива будет и
к Богу отъидет, а свинья, если ребенка съест, то она его совсем с душою пожирает, потому она и на
небо не смотрит; очи горе не может возвести», — поясняла рассказчица,
поднимая кверху ладони и глядя на потолок.
Николай Леопольдович
поднимал глаза
к небу.
Подняв глаза
к небу и крепко прижав руку
к груди, он с жаром сказал про себя: «Клянусь, клянусь, что в последний раз приходил
к ним. Не хочу больше испытывать такого унижения. Клянусь!»
Ромашов опять подошел
к выемке. Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его. Остановившись на откосе, он
поднял глаза вверх,
к небу. Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя,
подняв кулаки над головой и потрясая ими, Ромашов закричал бешено...
И,
поднявши глаза
к небу, он молился.
Весь следующий день Егор Егорыч провел, запершись в своей комнате, и только
к вечеру спросил чаю с хлебом и затем снова заперся. Вероятно, он этот день провел в умном делании, потому что сидел неподвижно на своем кресле и, держа свою руку под ложечкой, потом все более и более стал
поднимать глаза
к небу и, видимо, одушевлялся.
Дети при этом совсем притихли. Француженка
подняла глаза
к небу, а Углаков только потрясал головой: видимо, что он был в неописанном восторге.
— Слава всевышнему! — сказал он,
поднимая глаза
к небу. — Его волей вселяется в сердца людей маловедомых великое изречение: «Блюдите, да не презрите единого от малых сих!»
— «О, вижу ясно, что у тебя в гостях была царица Маб!» — все тут же единогласно согласились, что они такого Меркуцио не видывали и не увидят никогда. Грустный Неведомов читал Лоренцо грустно, но с большим толком, и все
поднимал глаза
к небу. Замин, взявший на себя роль Капулетти, говорил каким-то гортанным старческим голосом: «Привет вам, дорогие гости!» — и больше походил на мужицкого старосту, чем на итальянского патриция.
«Как в
небе звезды», — подумал я и с холодком под сердцем склонился
к груди, потом отвел глаза от нее,
поднял их на лицо.
Она опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалило, и
подняла взоры
к небу.
Марья Дмитриевна
подняла глаза
к небу.
— Сильфида! — повторил Гедеоновский и
поднял глаза
к небу.
Лиза рыдала — Эраст плакал — оставил ее — она упала — стала на колени,
подняла руки
к небу и смотрела на Эраста, который удалялся — далее — далее — и наконец скрылся — воссияло солнце, и Лиза, оставленная, бедная, лишилась чувств и памяти.
Забиякин
поднимает глаза
к небу.
Забиякин (
поднимая глаза
к небу). Поручик! хотите вы мне верить?
Скажите мне, отчего в эту ночь воздух всегда так тепел и тих, отчего в
небе горят миллионы звезд, отчего природа одевается радостью, отчего сердце у меня словно саднит от полноты нахлынувшего вдруг веселия, отчего кровь приливает
к горлу, и я чувствую, что меня как будто
поднимает, как будто уносит какою-то невидимою волною?
На земле, черной от копоти, огромным темно-красным пауком раскинулась фабрика,
подняв высоко в
небо свои трубы.
К ней прижимались одноэтажные домики рабочих. Серые, приплюснутые, они толпились тесной кучкой на краю болота и жалобно смотрели друг на друга маленькими тусклыми окнами. Над ними поднималась церковь, тоже темно-красная, под цвет фабрики, колокольня ее была ниже фабричных труб.
Мама обнимала меня, восторженно твердила,
поднимая глаза
к небу...
— Благодарю преблагую и пресущест венную троицу, — сказал царь,
подымая очи
к небу, — зрю надо мною всемогущий промысел божий, яко в то самое время, когда теснят меня враги мои, даже ближние слуги с лютостью умышляют погубить меня, всемилостивый бог дарует мне верх и одоление над погаными и славное приращение моих государств! — И, обведя торжествующим взором бояр, он прибавил с видом угрозы: — Аще господь бог за нас, никто же на ны! Имеющие уши слышати да слышат!
Велика злоба князя мира сего, — продолжал Иоанн,
подняв очи
к небу, — он, подобно льву рыкающему, ходит вокруг, ищуще пожрати мя, и даже в синклите моем находит усердных слуг себе.
Множество церквей и колоколен
подымали свои золоченые головы
к небу.
Игумен не отвечал. Он горестно стоял перед Максимом. Неподвижно смотрели на них мрачные лики угодников. Грешники на картине Страшного суда жалобно
подымали руки
к небу, но все молчало. Спокойствие церкви прерывали одни рыдания Максима, щебетанье ласточек под сводами да изредка полугромкое слово среди тихой молитвы, которую читал про себя игумен.
Я покорно пошел, размахивая ненужными, посторонними руками. Глаз нельзя было
поднять, все время шел в диком, перевернутом вниз головой мире: вот какие-то машины — фундаментом вверх, и антиподно приклеенные ногами
к потолку люди, и еще ниже — скованное толстым стеклом мостовой
небо. Помню: обидней всего было, что последний раз в жизни я увидел это вот так, опрокинуто, не по-настоящему. Но глаз
поднять было нельзя.
Вот что писал Сенека своему другу: «Ты хорошо делаешь, любезный Люциний, что стараешься сам своими силами держать себя в хорошем и добром духе. Всякий человек всегда может сам себя так настроить. Для этого не нужно
подымать руки
к небу и просить сторожа при храме пустить нас поближе
к богу, чтобы он нас расслышал: бог всегда близко
к нам, он внутри нас. В нас живет святой дух, свидетель и страж всего хорошего и дурного. Он обходится с нами, как мы обходимся с ним. Если мы бережем его, он бережет нас».
На дворе уже была ночь, звезды сияли во все
небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между ящиками и бочками, в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его булочкой, доставая ее из своего узелочка одною рукой, меж тем как другою ударяла себя в грудь, и то порицала себя за гордыню, что сердилась на Лару и не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому Гордашке, то,
подняв глаза
к звездному
небу, шептала вслух восторженные молитвы.
Анна Васильевна
подняла глаза
к небу.
Тот бережно положил его в боковой карман — и, еще раз повторив: «Через час!» — направился было
к дверям; но круто повернул назад, подбежал
к Санину, схватил его руку — и, притиснув ее
к своему жабо,
подняв глаза
к небу, воскликнул...